February 21st, 2003

new

(no subject)

Последний текст в ЧБР всколыхнул во мне детские претензии к сказкам. С Андерсеном как раз у меня проблем не было, потому что в моей книге жили грусть, может быть, тоска - но не страх. Это все-таки призретый и пригретый мир в моем восприятии. Думаю, "школьный учитель" был мне не страшен - потому что не имел надо мной истинной власти, хоть и мог порядком отравить жизнь. Те силы, от которых по-настоящему я зависела, немедля готовы были забить по шляпку в землю любого учителя, посмевшего усомниться в моей хорошести. Сейчас мне кажется, что в существование плохих детей я вообще не верила (это было просто такое фигуральное выражение у взрослых - "плохой мальчик, плохая девочка", имеющее воспитательную функцию). Когда я капризничала, говорили - это пришла девочка Варька, а когда брат - что пришел Сенька Попов, персонажи несомненно виртуальные и в чем-то даже симпатичные. Так что в моем воображении у "Другого Оле-Лукойе" позади седла и посадочного места не было. Да я и сейчас так думаю, пожалуй.

Я, правда, помню, как мы с братцем рыдали на японской "Русалочке" - но не помню внутреннего протеста, горе, горе, но ничего нельзя сделать, почему-то так и надо - плакать, тосковать, но не роптать, онеметь от беды, как сестра Русалочки.

Но были и ужасные сказки - у Гауфа, например. Самое невыносимое - закройте книгу, выключите пластинку! - это было прикосновение к экзистенциальному ужасу забытого Богом персонажа. Как только унылый, беспросветный голос начинал петь из проигрывателя "Маааленький Мук...", хотелось заткнуть уши и бежать, и неважно, что все кончится хорошо, когда уже так плохо, вакуум и сумерки под открытым небом. Гонимые миром уродцы - навсегда наказанные немыслимым носом, ничтожным ростом - были тем упреком, от которого невозможно защититься. Может быть потому, что я в глубине души сомневалась, что смогу их полюбить по-настоящему, и дело было в неразрешимом чувстве вины?

Еще мне никогда не удавалось дойти до хеппи-энда в "Любви к трем апельсинам", потому что когда принц начинал хохотать прокофьевскими гармониями, я переставала верить, что человек с таким смехом способен стать счастливым.